...lupus est (svart_ulfr) wrote,
...lupus est
svart_ulfr

  • Music:

С.Ю.Неклюдов Фольклорный Разин: аспект демонологический

разин-2


С.Ю. Неклюдов


Фольклорный Разин: аспект демонологический


Среди мифологизируемых исторических персонажей особое место в русском фольклоре занимает фигура Степана Разина — не только знаменитого разбойника, но также чародея, укрывателя кладов, великого грешника, чье неупокоенное пребывание на земле продолжается и после смерти, даже духа-хозяина Волги. Судя по письменным документам последней трети XVII в., процесс подобной мифологизации начался еще при жизни Разина, а за последующий период зашел достаточно далеко, как о том свидетельствуют записи XIX — первой половины XX в. [Буганов 2008]. В них Разин предстает прежде всего колдуном, чернокнижником и оборотнем: «Старик в Воротынце рассказывал, что Разин был колдун» [Боровик, Мирер 1939, № 109], «волшебник он был» [Шептаев 1972: 238], «взять его никаким войском нельзя было, для того что он был чернокнижник» [Костомаров 1994: 438], «мог обращаться деревом» [Рыблова 2003: 41–45]. В Нижнем Поволжье рассказывали, что Разин заклял змей[1] (комаров, лягушек), и они перестали жалить (квакать) [Мадуев 1904: 4; Зеленин 1914-1916: 65; Лозанова 1929: 57; Рыблова 2003: 41–45]; собирался он также заговорить кусачих насекомых, но не сошелся в цене с местными жителями[2]; наконец, под каждым ногтем у него была спрыг-трава (она же скакун-трава, трава прыгун, трава огонь), «от которой замки и запоры сами сваливаются[3], и клады даются» [Зеленин 1914–1916: 65; Минх 1890: 31; Даль, IV: 300; Лозанова 1929: 57].

Колдовством объясняется сверхъестественная легкость его обогащения (общий признак для разбойничьих предводителей в русском фольклоре [Максимов 1903: 162–163][4]; см. ниже о разинских «кладах»), способность понимать язык птиц и зверей [Mot B215.1] (опять-таки приписываемая и другим казацким атаманам[5]). «Подобно Разину, все удалые атаманы — колдуны, летают или плавают на кошме. <…> Они могут заговаривать пули, сабли, ружья. <…> Один из атаманов заговорил на четыре года лягушек» [Лозанова 1929: 62]. Разбойник Галяев из Cаратовской губернии «был способен оборачиваться в разных животных, причем нередко из-под носа своих преследователей улетал в виде птицы — ясного сокола»; вологодский разбойничий атаман Блоха был прозван так потому, что мог обращаться в блоху; знаменитый донской атаман Игнат Некрасов, один из активных участников Булавинского восстания 1707—1709 гг., основатель кубанской «казачьей республики» и лидер старообрядческого движения, «мог превратиться в кого захочет» [Рыблова 2003: 41–45] и т.д.). Однако исторически первым в этой галерее персонажей стоит Разин; разинская легенда занимает здесь центральное место[6]. Не исключено, что приписывание именно ему колдовских и оборотнических способностей привело к формированию в русском фольклоре образа разбойника-колдуна.

Особенно часто упоминается магическая неуязвимость Разина[7]:Так, однажды Разин, пятнадцатилетний юноша, поссорился с атаманом шайки, при которой он состоял кашеваром. Рассерженный атаман выстрелил в юношу, но пуля не причинила ему вреда: он вынул ее из груди и, отдавая обратно атаману, сказал: «на, — пригодится» [Лозанова 1929: 57]. Воеводы <…> велели палить на него из ружей и из пушек; только Стенька как был чернокнижником, так его нельзя было донять ничем: он такое слово знал, что ядра и пули от него отскакивали [Костомаров 1994: 439]. Не только самого Разина не берут пули, но он умеет путем заговора и других избавлять от них. Поэтому его войско почти непобедимо [Минх 1890: 40; Макаренко 1907: 40; Лозанова 1929: 56–57]. Стреляют в них, стреляют, стреляют. «Стой-ко-те!»—кричит его сила. Перестанут стрелять; они снимут с себя одежды, повытряхнут пули и отдадут назад; а сами стреляют, как «прядь» делают [от ‘прянуть’]. Сенька заговаривал от пуль [Макаренко 1907: 40].
Согласно одной из версий, свой чудесный дар Разин получил от волшебного камня [Mot D217], после того как, пойдя вопреки запрету отца в «неправильную» сторону, столкнулся с «огромной чудой» Волкодиром:
Волкодир его тянет и хочет проглонуть сразу. Стал Стенька шашкой своей владать, все челюсти ему разрезать. <…> Отрубил голову, стал брюхо разрезать; разрезал брюхо, нашел с кулак камень и дивуется над этим камнем. Повернулся и пошел. Идя он дорогой, думает себе: «Что это за вещь такая, и какой это камень?» Взял, нечаянно лизнул и узнал все, что есть на свете, ахнул перед собой. «Вот, — думает, — этот камень мне дорог!» [Садовников 1993: 131, 118].

Поверья о волшебном камне, извлеченном из утробы домашнего скота, птицы, змеи и других существ, в том числе фантастических (как это имеет место в процитированном предании), или обретенном каким-либо иным образом, распространены достаточно широко[8], однако его семантика в европейских традициях (медицинская, апотропейная, связанная с достижением жизненной удачи и исполнением желаний) существенно отличается от соответствующих центральноазиатских поверий. Согласно им, подобный камень (тюркск. jat, яда, монг. ǰ ada, джад, дзад, задай) представляет собой прежде всего — если не исключительно — средство для магического вызывания дождя (у монголов, например, даже существовали специальные обрядники, регулирующие подобную практику[9]). Обычным результатом совершения обряда является сильный ливень, причем чаще подобное колдовство используется в военных целях: потоки воды вызывают наводнение, сель, создавая препятствие вражескому войску, а то и прямо сокрушая его. Этот мотив зафиксирован в ряде средневековых памятников — «История династии Лян» Яо Сы-ляня (VII в.), «Украшение известий» Абу Саид Гардизи (XI в.), «Сокровенное сказание монголов» (XIII в.), «Книга побед» Шараф ад-дина Али Йазди (XV в.), «Рашидова история» Мирзы Мухаммада Хайдара (XVI в.) и др.
Русская (шире — восточнославянская) традиция занимает в этом плане промежуточное положение. С одной стороны, поверья о волшебном камне по многим признакам совпадают с европейскими (скажем, мотивы славянского фольклора лизание змеиного камня, который насыщает и обладает живительной силой, открытие знаний о кладах и пр. [Гура 1997: 321-323]), но, с другой, здесь вполне освоена практика вызывания с его помощью непогоды, тождественная той, что известна тюрко-монгольским народам, причем фиксируется она на западных и северо-западных границах восточнославянского мира (материалы XVI–XVII в.) [Турилов 2000, № 3: 16-18; Чернецов 2002, № 1: 12-13].

Иногда чудесный камень используется и разинской вольницей: И когда при­водили к государю пойманных разбойников, то захоте­лось ему узнать, как они живут. «Чем вы кормитесь?» — спросил государь. «Чем? — отвечают разбойники. — А у нас три кам­ня есть. Первый камень облизнули — все станем сыты. Второй камень — в любые лавки зайдем и никто нас не заметит; 15 или 20 человек сразу войдут и никто их не видит. Третий камень облизнут — на всякие языки догадаются; все, что говорят между собою и звери и пти­цы на ихнем языке, всякая птица, кошка, мышка, пчела или шмель, и змея — все понимают и догадаются» [Сидельников, Крупянская 1937, № 22].

Тем не менее, только Разин в полной мере владеет искусством магического воздействия на природу, что и позволяет ему стать главой шайки («Вынул и поднял Степан шашку кверху и скомандовал: “Лес, преклонись к земле!” Глядят разбойники, а лес на земле лежит. Закричали все: “Быть Степану атаманом!”» [Садовников 1993: 120]).

По другой, гораздо более распространенной версии, источником сверхъестественных способностей атамана является его связь с нечистой силой[10] («он по нашему как бы дьявол был» [Макаренко 1907: 40]). «Уральский казак, собеседник Железнова, говорит о Разине, что он “с прибылью”, и на вопрос собирателя, что это означает, отвечает: “это значит, попросту ворожец, что чертями повелевает”» [Лозанова 1929: 56[11]]. Он — грешник, богоборец, святотатец, противостоящий христианским установлениям (отменяет церковное венчание[12]) и символам, в первую очередь кресту, присутствия которого он вообще не переносит [Лозанова 1929: 62].

Синбирск Стенька потому не взял, что против Бога пошел. По стенам крестный ход шел, а он стоит да смеется: «Ишь чем, — говорит, — испугать хотят!» Взял и выстрелил в святой крест. Как выстрелил, так весь своей кровью облился, а заговоренный был, да не от этого. Испугался и побежал. <…> Из шайки все живы, никто не ранен, а стрельцы так и валятся. Один сержант и догадайся: зарядил пищаль крестом (с шеи снял), да в есаула и выпалил. Тот как сноп свалился. Стенька видит, что делать нечего, крикнул ребятам: «Вода!» (спасайся, значит) [Садовников 1993: 135]. Он превращает в змею веревку, за которую держится плотник, ставящий на церкви крест, в результате чего тот падает с колокольни и расшибается на смерть [Мадуев 1904: 1–2 (2 вар.); Лозанова 1929: 57].

Другим и гораздо более известным грехом легендарного Разина является убийство астраханского митрополита, пытавшегося уговорить атамана, «чтоб он покаялся и принес повинную Богу и государю. Стенька осерчал на него за это <…> Как взошли они на колокольню, Стенька схватил митрополита поперек, да и скинул вниз. “Вот, говорит, тебе мое покаяние!” За это его семью соборами прокляли! Товарищи его как узнали, что он семью соборами проклят, связали его и отправили в Москву» [Костомаров 1994: 439].
Мотив церковного проклятия мятежника неоднократно встречается в записях устных преданий:
Стенька прежде был умоленый, а теперь его двенадцать раз в год проклинают. Он одних церквей двенадцать штук настроил, а потом, значит, своих стал обижать — за это его и прокляли [Садовников 1993: 136]; «Вы, чай, знаете, что меня заживо предали анафеме <…> А всего горше для меня бывает в те дни, когда в церквах анафему мне провозглашают» [Железнов 1910: 60][13].

Более того, Разин (а впоследствии и Пугачев[14]) не только считает себя божьим посланцем (un envoyé de Dieu [Dumas 1866: 8]), но и рассматривается как «бич божий», наказание, специально ниспосланное на Русь. Такая интерпретация приписывается, в частности, опальному патриарху Никону, который якобы «заранее знал о разинском бунте из откровения Божия», считая, видимо, это восстание «Божьей карой царю за его роль в низложении Никона», и предупреждал: «если решения Великого Собора не будут отменены, Россию постигнут еще большие бедствия» [Соловьев 1995: 274, 278; Вернадский 1997. Ч. 2. Гл. VI. Разд. 1]. Информатор Н.И. Костомарова, стадесятилетний старик, помнивший Пугачева, верил, что Стенька жив и придет снова как орудие божьего гнева: Стенька (говорил он) это мука мирская! это кара Божия! Он придет, непременно придет, и станет по рукам разбирать... Он придет, непременно придет... Ему нельзя не придти. Перед судным днем придет. Ох, тяжкие настанут времена... Не дай, Господи, всякому доброму крещеному человеку дожить до той поры, как опять придет Стенька! [Костомаров 1994: 440].

* * *
Именно церковное проклятие явилось главным основанием для осмысления Разина как не могущего умереть (~ быть погребенным) грешника [Садовников 1993: 131]: «от меня и земля, и вода, и огонь, и воздух со ветрами буйными отказались <…> не умираю и не умру, до Христова пришествия не умру: земля меня, душегубца и еретика, не принимает... вот что!..» [Железнов 1910: 60]; «сидит где-то в горе, стережет свои поклажи и мучится» [Афанасьев, II: 451; Буганов 2008: 40–49]. По преданию (из окрестностей Вольска), Разин украл и зарыл в землю икону Божьей Матери, которая останется там до Страшного суда, а сам разбойник будет столько же времени мучиться на земле [Мадуев 1904: 6–7; Лозанова 1929: 58].

Тема бессметрия Разина, его скрытого пребывания в каких-либо потаенных местах (главным образом, в горе / горной пещере, а также в лесной глуши или на острове [Мадуев 1904: 7; Лозанова 1929: 59; Mot. A571, 571.1, 571.2]) и его «второго пришествия» весьма характерна для народно-утопической традиции. «Был распространен мотив о его неизбежном возвращении. Скоро, говорили старики, “час его настанет, он взмахнет кистенем — и от обидчиков, лихих кровопивцев мигом не останется и следа”» [Буганов 2008: 48]; «придет время, когда он оживет и снова пойдет по русской земле» [Мадуев 1904: 7; Лозанова 1929: 59]. Нетрудно заметить, что разработка образа здесь амбивалентная: подобный «узник мог представляться то невинным страдальцем, то осужденным грешником (разбойни­ком, душегубцем)» [Афанасьев, II: 447–448].

Можно констатировать, что в фабульный состав легенды входит несколько мотивов, вообще специфических для данного сюжетного комплекса.

1. Мифологический персонаж, остающийся живым внутри полого холма или какого-либо другого скрытого помещения. В предании яицких казаков, венчающем длинное повествование о похождениях мореплавателей на «безвестных кораблях»[15] (включая ослепление великана-людоеда [Железнов 1910: 56–58; AaTh 1137][16]), героев в конечном счете прибивает к «земле турского (= турецкого) салтана», где в горной избушке Степан Разин незримо ожидает Страшного Суда. С бессмертием (~ жизнью, продленной до Страшного суда) может быть сопоставлен мотив отсутствующего (~ скрытого, ненайденного) тела: «тело мое на огне сожгли, а прах развеяли по ветру[17]. <…> Тогда сила невидимая прах мой собрала и оживила, и вот в сии места уединенные поселила» [Железнов 1910: 60]. Уместно в этой связи вспомнить следующую запись Пушкина [1958: 372]:

Когда разлился Яик, тела их [пугачевцев] поплыли вниз. Казачка Разина, каждый день прибредши к берегу, пригребая палкою к себе мимо плывущие трупы, переворачивая их и приговари­вая: «Ты ли, Степушка? Ты ли, мое детище? Не твои ли черны кудри свежа вода моет?» Но, видя, что это не он, тихо отталкивала тело и плакала [Из оренбургских записей, станица Озерная].

Разыскивание тела Разина (причем именно в реке) после разгрома пугачевского восстания согласуется с представлением о том, что Пугачев является его воплощением, вернувшемся, как обещано, через столетие после своей гибели («Тогда иные думали, что Пугачев-то и есть Стенька Разин, сто лет кончилось, и он вышел из своей горы» [Буганов 2008: 48]).

2. С той же темой связаны мотивы обещания / ожидания «второго пришествия» — либо освободителя людей, либо, напротив, апокалиптического губителя мира[18]. Срок, отмерянный до Страшного суда, характерен для сюжетного варианта, интерпретирующего Разина как великого грешника:
«От начала мира и до сегодня, не было ни в человеках — человека, ни в зверях — зверя, ни в змиях — змия, ни в гадах — гада, подобного мне, не было ни единой на свете твари, коя бы равнялась со мной по злобе и лютости: я всех превышил!... Многое-множество пролил я крови христианской; многое-множество загубил душ неповинных. Мало того: я Царю благоверному изменил, над верой православной надругался, от Бога истинного отрекся, сатане триклятому предался, — и вот за то мучусь и страдаю теперь. <…> Здесь я буду жить до второго пришествия, до Суда Страшного; тогда судьба моя окончательно решится, тогда и муку мне положут настоящую, по делам моим, какую заслужил» [Железнов 1910: 60].

3. Скрытое убежище узника и нечаянное (редко — санкционированное) проникновение к нему посетителя (~ иная форма его контакта с людьми).

«Я видаю иногда, что по близости меня люди ходят, но ни меня, ни избушки моей не замечают: невидимая сила, значит, закрывает. Вот вы первые увидали и зашли ко мне: значит, невидимая сила над вами сжалилась, чтобы вы не умерли с голоду» [Железнов 2010: 59-60].

4. Расспросы заточенного [Mot. A1074.3], адресованные посетителю, случайно попавшему в его жилище, либо каким-либо иным образом вступившему с ним в контакт. Обычно подобные вопросы имеют своей целью выяснить, остается ли нерушимым существующий миропорядок, а, следовательно, не пришел ли час освобождения:

Иногда его встречают на берегу Каспийского моря и тогда он расспрашивает: продолжают ли его предавать анафеме, не начали ли уже в церквах зажигать сальные свечки вместо восковых, не появились ли уже на Волге и на Дону «самолетки и самоплавки» [Волошин 1991: 309–330][19].

5. Мучения, которые претерпевает узник от терзающего его змея (от «великого змея», который «сосет ему сердце», причем происходит это с суточной периодичностью — «с восходом солнца до заката» [Волошин 1991: 309–330]; «мучится он в Жигулевских горах; будто у него две бабьи груди и обе сосут змеи...» [Аристов 1867: 709–739]). Это могут наблюдать посетители-визионеры:

Бурлак лег спать, а старичок все молился Богу на коленях с усердием. Вдруг в полночь разбудил прохожего страшный свист, гам. крик: двери с шумом раство­рились, и целая стая гадов, змей ворвалась в землянку, налетели они на старика и стали грызть его тело, рвать кожу и высасывать из него кровь. Но как только пропели петухи, ватага удалилась, и все стихло. Бурлак был ни жив ни мертв и, едва рассвело, начал собираться в путь; старичок, который все время лежал на поту бледный, без движения, опомнился и стал говорить прохожему: «Вот как мне суждено мучиться до скончания века; ведь я Стенька Разин...» [Аристов 1867: 709–739]; «Теперь же пока тиранят меня два змия ужасные. По Божвьему веленью, в месяц раз, они приползают ко мне и сосут кровь из меня, почти всю до капли высасывают. Один запустит жало под мышку, а другой под другую, и таким родом точут кровь мою. Третьяго дня они у меня были, — вот и раны, посмотрите, не зажили еще; а через двадцать семь — восемь день, как я поправлюсь, кровью-то соберусь, они опять приползут. И вот таким-то родом мучусь я целых полтораста лет…» [Железнов 1910: 60].

Итак, легенды о пребывании Разина в некоем потаенном месте и о его «втором пришествии» построены на двух группах мотивов, которые уверенно вписываются в более широкий фольклорно-мифологический контекст:

· Правитель или культурный герой спит внутри горы; однажды (~ при определенных обстоятельствах) он проснется, чтобы помочь своим людям [Mot. D1960.2, D1960.2.1, A571; AaTh 799]. Подобное рассказывается, например, о Карле Великом и Ожье Датчанине, покоящихся в подземельях родовых замков, Св. Вацлаве, Фридрихе Барбароссе и Марко Кралевиче, спящих в горных пещерах (~ в замкнутых полостях внутри гор)[20], ойратском князе Амурсане, последнем правителе Джунгарского ханства (1755—1757), пребывающем где-то в России [Владимирцов 2002: 272–279], Александре Суворове в лесной пещере[21], Ленине в мавзолее[22] и о многих других исторических и легендарных героях, ожидающих часа своего возвращения для спасения соотечественников от бед.

· Гигант скован в глубинах земли (~ в горах); его движения вызывают землетрясения. Когда он освободится от пут, наступит конец мира [Krohn 1908; Olrik 1922; Mot. A1070, 1072.1, 1074.4; Березк. C25, D4B, I48]. Речь идет о персонажах, наказанных за свое противостояние высшим силам (за посягательство на их власть [Mot. A106.3], за какие-либо козни против них, за богоборчество [Mot. A106.3], за несанкционированную передачу на землю небесного огня [Березк. D4B] и т.п.); это может быть антропоморфное существо или же чудовище, иногда — серпентоморфное [Mot. A1072.3, A1072.4]. Таков Сатана, скованный и на тысячелетие низвергнутый в бездну [Откр. 20:2–3, 7–10; Mot. A106.2.2] или заключенный св. Георгием в скалу; Локи, связанный кишками своего сына в горной пещере (Прориц. вёльвы, 34–35), Прометей, наказанный за похищение огня (Гес. Теог. 565–567), грузинский Амирани, поплатившийся за то, что вызвал на состязание самого Бога [Чиковани 1966: 205–311; Вирсаладзе 1973, № 56–60], и некоторые другие.

Оба сюжетно-мотивных комплекса обладают немалым структурным сходством. В их основе лежит представление о некоем до поры до времени обездвиженном (спящем, скованном) персонаже, чье возвращение в мир чревато событиями, судьбоносными для людского сообщества. Различие заключается, во-первых, в масштабе подобных событий (имеющих в одном случае значение племенное / национальное / государственное, в другом — космическое), а во-вторых, в их противоположной оценке — положительной (ожидание освободителя) или отрицательной (угроза появления разрушителя). Следует добавить, что галерея образов скованного космического гиганта (представляющего собой «непродуктивный» мифологический тип) несравнимо скромнее, чем галерея «спящих избавителей»[23], список которых остается открытым для многочисленных новообразований — на базе практически неисчерпаемого ресурса «народных заступников», рекрутируемых из числа популярных исторических персонажей, которые в массовом сознании наделяются подобной мессианской функцией (тип «продуктивный» [Богатырев 1971: 384–386])


Продолжение
Tags: Разин, казаки, нечисть, русские, фольклор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments